Журнал Культура

КУЛЬТУРАЛИТЕРАТУРА

о символистах, Серебряном веке, революции и нашей интеллигенции

Опубликовано 27 мая 2011 Hataurt

Ну вот накипело…
Хотя так возмущаться из-за книги, по поводу мыслей и слов давно почившего человека – смешно, конечно…
Читаю сейчас «Символисты вблизи» Гришечкина и Лаврова – хороший сборник статей и публикаций о символистах, их взаимоотношениях, общении.
о символистах, Серебряном веке, революции и нашей интеллигенции
Читаю, и не устаю поражаться – они действительно не понимали, что делали, или, как те самые мотыльки, летели на свет, понимая, что погибнут?
Как вчитаешься в их теоретические построения о мистическом анархизме и соборности, в рассуждения о вине перед народом… Откуда же в умных, отменно образованных, тонко чувствующих и по-своему мудрых людях столько идеализма? Откуда эта бесконечная кондовая вера в изначальное светлое начало человека, в его природную «хорошесть»? В то, что мир можно запросто устроить на основании красоты, гармонии, всеобщей любви братства?
Было бы так просто – давно бы устроили.
Они ведь практически все знали, чтили и читали Достоевского, называли его своим идейным предтечей. А не Федор ли Михайлович писал о том, что нельзя рассматривать человека однобоко, что человек зол не потому что, жизнь злая, а зачастую наоборот – человек делает ее такой. Не его ли романы о бесконечной борьбе Бога и Дьявола в душе человека?
Достаточно вспомнить только его пассаж из «Записок из мертвого дома»: «Свойства палача в зародыше находятся почти в каждом человеке. Но не равно развиваются звериные свойства человека» или запись в тетради 1876 – 1877 годов: «Зло – злом… Надобно было уничтожать причины преступлений (среду). Но не в одних причинах преступление: не в среде» , не говоря уж о хорошо известных возражениях Достоевского против теории среды.
Почему же они считали, что люди радостно устремятся в их «орхестры», внезапно изменятся, станут небывало хорошими, разумными, покорными и с радостью пойдут в их эстетический рай с алтарем без бога?
Не понимаю!
о символистах, Серебряном веке, революции и нашей интеллигенции
Вот что это – близорукость, непрошибаемый идеализм, утопичность сознания?
Откуда все это бралось?
Почему любимый и уважаемый мной Блок, автор блистательного «Балаганчика»,»Короля на площади», «Розы и креста» и т. д. испытывал чувство какой-то неизбывной вины перед «народом»? Вот объясните мне, в чем Блок виноват перед народом? И где тот «народ» перед которым он виноват?
А что мешало понять тому же Чулкову, Белому, Иванову и пр., во что выльется их преклонение перед народной стихией, их жажда революции, смакование идей мистического анархизма? Неужели они не понимали, что революция их мечтаний и реальный «русский бунт, бессмысленный беспощадный» - несопоставимые вещи? При этом они все пережили революцию 1905 – 1907 годов, были свидетелями ее ужасов, при этом Блок уже написал свое
Девушка пела в церковном хоре
О всех усталых в чужом краю,
О всех кораблях, ушедших в море,
О всех, забывших радость свою.
Так пел ее голос, летящий в купол,
И луч сиял на белом плече,
И каждый из мрака смотрел и слушал,
Как белое платье пело в луче.
И всем казалось, что радость будет,
Что в тихой заводи все корабли,
Что на чужбине усталые люди
Светлую жизнь себе обрели.
И голос был сладок, и луч был тонок,
И только высоко, у Царских Врат,
Причастный Тайнам,- плакал ребенок
О том, что никто не придет назад.,
А год спустя после революции написал статью «Безвременье», где говорил о предощущении катастрофы.
Будто бы понимали все… Но при этом, с какой-то дикой обреченностью «на светлый братский пир» сзывали «варварской лирой» свой любимый и вознесенный на пьедестал «народ» и приветствовали «грядущих гуннов»:
Где вы, грядущие гунны,
Что тучей нависли над миром!
Слышу ваш топот чугунный
По еще не открытым Памирам.
На нас ордой опьянелой
Рухните с темных становий -
Оживить одряхлевшее тело
Волной пылающей крови.
Поставьте, невольники воли,
Шалаши у дворцов, как бывало,
Всколосите веселое поле
На месте тронного зала.
Сложите книги кострами,
Пляшите в их радостном свете,
Творите мерзость во храме,-
Вы во всем неповинны, как дети!
А мы, мудрецы и поэты,
Хранители тайны и веры,
Унесем зажженные светы,
В катакомбы, в пустыни, в пещеры.
И что, под бурей летучей.
Под этой грозой разрушений,
Сохранит играющий Случай
Из наших заветных творений?
Бесследно все сгибнет, быть может,
Что ведомо было одним нам,
Но вас, кто меня уничтожит,
Встречаю приветственным гимном.
А сколько этих «революционеров» в 1917 приняли революцию, смогли жить в «дивном новом мире», которого они так жаждали?
Единицы! Большинство уехали, другие погибли…
о символистах, Серебряном веке, революции и нашей интеллигенции
И еще на одну черту нашей интеллигенции наткнулась, которая вызывает недоумение, раздражение и неприятие.
Был в околосимволистских кругах такой К. А. Сюннерберг – немного поэт, немного критик и публицист, немного исследователь-теоретик (точнее, я бы сказала, утопист-теоретик), печатавшийся под псевдонимом Конст. Эрберг.
Он оставил довольно неплохое литературное наследие (ныне разбросанное по основным литературным архивам федерального значения), в частности воспоминания и заметки о своих друзьях и просто современниках.
Читать эти заметки не очень-то интересно, т. к. скандинавский холодный педантизм сочетается с пафосом, подчас невыносимым, особенно, когда он пишет о Вяч. Иванове и Блоке – своих, даже не друзьях, а почти кумирах, а кроме того, Сюннерберг – человек одной идеи, а это предполагает односторонность и одиозность мышления.
Вот этой односторонностью и одиозностью проникнуты многие его опусы.
Но особенно резанул меня один – о Н. С. Гумилеве.
о символистах, Серебряном веке, революции и нашей интеллигенции
Я уже неоднократно признавалась в своем очень нежном отношении к этому поэту и человеку, а потому близко воспринимаю все, что о нем пишут. Но все-таки я человек адекватный, тонкую умную иронию, разумную критику, воспоминания, «снимающие» с Гумилева нимб эпической героики, который на него навесили в девяностые, читаю с удовольствием. Тем более, столь сложная и многогранная личность как Гумилев, не нуждается в виньетках и хохломе – он и без этого интересен, неповторим и заслуживает, самое меньшее, уважения.
Но заметка Сюннерберга, довольно короткая, проникнута настолько неприкрытой неприязнью, злобой, нетерпимостью, что я даже растерялась. Что это? Откуда? Что Гумилев сделал этому человеку?!
В процессе чтения я выяснила, что это Эрберг позволял себе оскорбительные высказывания о Гумилеве и насмешки в его адрес, и что в литературной деятельности. в кружках и салонах они практически не соприкасались. Так в чем же дело?
Эрберг пишет, что не выносит военщину, и с легкостью относит Гумилева к этому типу неполноценных по его мнению человеков, попутно отказывая в образовании, вкусе, таланте и приписывая бог знает какие пороки.
И чем же этот военщина так не угодил Сюннербергу? Оказывается, тем, что был достаточно самостоятелен и смел, чтобы не пережевывать символистские идеи и башенне «феории», а заявить о новом литературном направлении и собрать группу единомышленников. Тем, что не «тусовался», говоря современным языком, на Башне и других собраниях, набираясь ума-разума, а жил так, как считал нужным. А еще тем, что считал нормальным потребовать сатисфакции от человека, публично давшего ему пощечину (я говорю о знаменитой дуэли Гумилева с Волшиным). Наверняка тем, что в ответ на все выпады автора заметки однажды позволил себе едкую насмешку в его адрес, причем в лицо, а не заочно, как это Эрберг делал. И особенно тем, что ушел добровольцем на фронт, когда началась Первая мировая. Действительно, странность – человек решил сражаться за свое Отечество! Вот ведь дурак какой!
Я когда читала, просто кипела от возмущения. Понятно, что Сюннерберг и Гумилев – совершенно разные люди и не могли понять друг друга. Но это отнюдь не повод, чтобы человека оскорблять, чтобы сочинять на него плохие пасквили и обличать за то, что вообще-то достойно отнюдь не обличения.
По поводу отношений к дуэлям и, тем более, искусства – вопрос сложный и неоднозначный. Тут разговор не на час и не на два. Хотя человек, считающий, что не надо защищать свою честь, честь своей семьи, хотя бы столь жестоким способом, как дуэль, вряд ли вообще имеет понятие о чести, способен осадить хама и защитить свое доброе имя.
Но презирать «военщину» Гумилева, блестящего офицера, награжденного двумя Георгиями, за то, что тот ушел на фронт защищать Родину – это за гранью моего понимания.
Значит, самое важное в жизни – теоретизировать об абсолютной свободе преображающего творчества, ждать революции и великого преображения мира, после которого радостное человечество, не известно, правда, за какие заслуги, включит тебя в новую «номенклатуру»? Значит, можно презирать существующий режим и власть, но при этом исправно служить ему и получать весьма неплохое жалование (Сюннерберг служил в юрисконсульстве московско-Брестской железной дороги)? Значит, человек, добровольно и бескорыстно ушедший на фронт в трудное для Отечества время, не заслуживает ничего, кроме насмешек? Да и сама победа нам вовсе не нужна, ибо Родина – дело наживное, а победа царской России противоречит планам мировой революции?
Может быть, теперь утрирую я. Но именно такие выводы напрашиваются при чтении этого опуса. Не говоря уже о других выводах, характеризующих этого самого Сюннерберга как личность (не самый привлекательный портрет, надо заметить).
Кстати, полагаю. что так, как Конст. Эрберг, думали многие, и это во многом объясняет и революцию, и провал белого движения. И многое из того, чему было положено начало в двадцатые.
Да, сам Сюннерберг революцию принял радостно и безоговорочно, сразу начал сотрудничать с большевиками, как теоретик и литератор, занимал многие высокие посты и умер в блокадном Ленинграде в весьма почтенном возрасте.
Интересно было бы узнать, как он относился ко всему происходящему в сталинском СССР, к репрессиям, гонениям на интеллигенцию, цензуре, в десятки раз более жесткой, нежели в царской России. Как это все согласовывалось с его идеалами, мировоззрением, презрением к «офицерщине»?
Кстати, есть очень красивая и страшная легенда по поводу казни Гумилева: говорят, что когда его в числе прочих приговоренных (а их там десятками считали) привезли к месту казни и построили перед расстрельной командой, Гумилев был один из немногих, кто сохранял спокойствие и молча курил. Один из чекистов, видимо, человек образованный, узнал его как поэта, приказал выйти из строя и хотел отпустить. Гумилев обернулся на товарищей по несчастью и спросил: «А они? С ними как?». Поняв, что отпустить хотят его одного, он встал обратно в строй со словами: «Здесь нет поэта Гумилева. Здесь есть офицер Гумилев».
Как известно, Николай Степанович был расстрелян, предположительно 25 – 27 августа 1921 года.
Не знаю, правда ли это. В те безумные годы такое было вполне возможно, да и поведение Гумилева в легенде вполне согласуется, как мне кажется, с характером и менталитетом Гумилева реального….
А вот любопытно, как бы этот Конст Эрберг поступил в такой ситуации, будь он на месте Гумилева?...
о символистах, Серебряном веке, революции и нашей интеллигенции

Vous pourriez être intéressé par :

Добавить комментарий Сообщить о нарушениях Распечатать эту статью Поделиться на Facebook См. оригинал статьи
Вернуться к Избранному в категории Logo Paperblog

Эти статьи могут вас заинтересовать :

Добавить комментарий